Karen Nalbandyan (irukan) wrote,
Karen Nalbandyan
irukan

Categories:

Башкирцева глазами однокурсниц

Нашёл любопытный документ эпохи: воспоминания о Башкирцевой одной из её соучениц по Академии Жулиана.
Вдвойне ценные тем, что ни малейших причин относиться к Башкирцевой хорошо у неё не было: автор - полька, а отношение поляков к русским в конце XIX века вполне можно сравнить с теперешним - чеченцев. Однако ж почитать любопытно:
С Марией Башкирцевой мы познакомились в конце 1878 года в студии Жулиана, где она к тому времени считалась одной из лучших учениц.

Помню впечатление, которое она произвела на меня в мой первый день в студии. Было утро понедельника, уже выбрали модель на неделю. Девушки возбуждённо обсуждали её, спорили друг с другом, и среди этого шума, столь непривычного для новичка, я вдруг услышала "Oh! La Russe! Bonjour, la Russe!". Меня, польку, не слишком обрадовало это появление, но тут, в студии мы были на нейтральной территории и я решила относиться к Марии Башкирцевой по возможности нейтрально.
Я увидела девушку невысокого роста, чуть полноватую, в длинном чёрном платье, открытом спереди, с воротником а ля Ван Дейк. Волосы тёплого золотистого цвета уложены в свободную косу. Сложения она была очень хорошего, но короткий нос и высокие скулы наводили на мысль о татарском происхождении, а движения - резкие, даже грубоватые, напомнили мне русского жандарма в миниатюре. Её голос, когда она ответила " Bonjour, Mesdames", показался хрипловатым, а лицо приобрело выражение раздражённое и презрительное, столь странное для молодой девушки.

Вскоре я поняла, что в студии её не любят. Девушки сплетничали об истории несчастной любви, заставившей её стать художницей. (Было бы интересно знать, откуда они взяли эту историю - ни одна из сокурсниц определённо не пользовалась её доверием). Её считали эксцентричной особой дурного характера, даже грубой. Последнее обвинение показалось мне совершенно абсурдным. Я поинтересовалась у девушек, считают ли они себя образцами изысканной вежливости? "О, - ответили они, - мы можем говорить что угодно, но никогда не оскорбляем друг друга". После чего рассказали, как под горячую руку она сказала однокурснику: "Люди низкого происхождения, вроде вас". Этого класс ей не простил. Тем не менее все признавали, что работать она умеет. Её считали одной из лучших, но без того энтузиазма, с которым относились к другим лидерам - у тех жадно искали совета, спрашивали мнения и их успех всегда встречался сердечным одобрением и аплодисментами. Поразительно, как мало зависти было у нас в студии.

Говорила она всегда короткими фразами, нервным, но решительным тоном. Собеседницей она была интересной. Обычных замечаний от неё ждать не приходилось, скорее склонна она была видеть во всём худшую сторону: в картине именно недостатки прежде всего притягивали её взгляд. Преуспела в карикатуре, которая получалась у неё резкой и узнаваемой.

Когда она пригласила меня к себе в гости, я отказалась, помня все страдания, перенесённые моей страной и моей семьёй. (От русских. Прим. ред.)

- Значит, вы никогда не навестите меня?
- Разве что вы будете очень больны.

Она выглядела настолько цветущей, что опасность скорого визита казалась не слишком большой.


Переехав впоследствие в новую студию Жулиана на рю Вивьен, я надолго потеряла связь с Марией Башкирцевой. Когда в 1881-ом, я вернулась в старую студию, Башкирцевой там не было.
Однажды Жулиан пришёл в студию расстроенным и сообщил: "Mesdames, мадемуазель Башкирцева умирает!". Это на самом деле было шоком, ещё совсем недавно мы видели её такой здоровой, казалось, она переживёт всех нас! Даже те, кто недолюбливал её, были тронуты.
Она простудилась в Испании, работая на улице, и сейчас у неё чахотка в последней стадии.

Я пошла к ней домой. Мне хотелось оставить для Башкирцевой открытку, чтобы она знала - о ней не забыли. Служанку, открывшую дверь, я знала, это была Розалия, которую мы часто видели в студии. Она подтвердила печальную весть о чахотке, добавив: "Знаете, как трудно не то, что уговорить её позаботиться о себе, но и просто разрешить другим заботиться о ней". Я оставила ей письмо от имени всех студентов и уже собиралась уходить, когда меня догнала Розалия:
- Мадемуазель Мари очень хочет видеть вас.
Я ожидала увидеть ложе болезни, бескровное лицо на подушках. Но в открытой двери гостинной стояла молодая девушка в белом шёлковом платье, с широкими рукавами, открывающими руки до локтя.
- Вы сдержали обещание, что навестите меня, если я буду очень больна, - сказала она. Я совершенно забыла свои слова и тот маленький инцидент и смогла только сказать, что счастлива видеть её в таком хорошем состоянии. Она в самом деле была хорошенькой, длинное платье делало её выше и стройнее, движения были не такими резкими, как раньше, форма белоснежных рук - безукоризненна, а щёки - розовыми.

- Я не больна, - сказала она, - просто простуда. Вам наверное сказали, что я умираю? Как там девушки? Были счастливы?

Я ответила, что мы знали об её возвращении из Испании, о простуде и беспокоились, когда она сможет вернуться в студию.

Она коротко рассмеялась - невесёлым, нервным смехом, потом закашлялась. В комнату вбежала Дина, её кузина, с пилюлей на длинной серебряной игле. Нелегко было уговорить больную принять лекарство и я была счастлива прочитать впоследствие в "Дневнике" - "Дина - такая хорошая". На самом деле, она была хорошей сестрой, а Мария - ужасным ребёнком.

Я собиралась уходить, но Башкирцева воскликнула: "О, нет, оставайтесь! Я покажу вам свои испанские наброски и фотографии. Оставайтесь!". Я осталась и мы вместе просмотрели её эскизы. Помню среди них портет приговорённого, его должны были казнить на следующей неделе, добавила она между прочим. Это было лицо из тех, что преследуют потом во сне: кожа с бледно-оливковым оттенком, впалые щёки, полные бледные губы. Человек с портрета вязал что-то вроде ленты бело-голубых цветов. В женском рукоделии в руках обладателя этого жуткого лица, в контрасте между бело-голубым и оливковым было что-но настолько пугающее, что он потом и вправду приснился мне  в кошмаре.
Я спросила, понравилась ли ей поездка. "О, да", - ответила она, - "Было так интересно! Он ведь совсем не похож на убийцу, а между тем, такой зверь".

Было странно слышать эти слова, произносимые с таким энтузиазмом молодой девушкой в белом. Но это было характерно для неё - видя вокруг себя изыканную роскошь, тем не менее быть сторонницей самого жестокого реализма в литературе и искусстве. Её собственные картины - хорошо проработанные, красивые, сильные тем не менее не отличались привлекательностью. Она всегда предпочитала уродливых моделей хорошеньким, утверждая, что в них ярче просматривается характер.

Я покинула её, убедившись, что непосредственной опасности для её жизни не существует, разве что в представлениях любящей семьи. Зима прошла и Мария Башкирцева снова появилась в нашей студии. Она приходила нерегулярно, потому что теперь у неё была своя мастерская, но время от времени она проводила с нами по нескольку недель, пытаясь работать даже тяжелее, чем раньше. С каждым появлением она выглядела тоньше, круги под глазами - темнее. Печальнее, молчаливее, всё хуже слыша - теперь она казалась тенью той "La Russe!".
Её работа была очень далека от завершения, несмотря на всю её силу воли. И даже эта сила воли иногда слабела и Башкирцева была вынуждена выходить из-за мольберта и отдыхать в кресле.

В последний раз я увидела её в 1883, на том Салоне, где ей не повезло. С тех пор она больше не приходила в нашу студию. Говорили, что она работает под руководством Бастьен-Лепажа и даже, что у них роман - но здесь её дневник может сказать больше, чем я. Меня не было в Париже, когда она умерла. Рассказывали тяжёлые подробности  о горе её матери. Говорили,  она бродила по улицам, с непокрытой головой и спрашивала у прохожих: "Говорят, Мари умерла! Скажите, это ведь неправда? Мой ребёнок не мог умереть".

Девушки принесли на  похороны венок белых цветов и говорили о Башкирцевой с теплотой и симпатией, пока не появился её дневник.
Эта книга, опубликованная очевидно в соответствии с пожеланием автора, изложенном в авторском предисловии, пожеланием, которая любящая мать посчитала своим долгом выполнить, принесла больше вреда, чем пользы памяти бедной девушки.
У читателя её остаётся впечатление юного чудовища, не имеющего в своём девичьем сердце ни одного чувства, кроме ненависти, ни единой цели, кроме жажды славы.

Если бы кто-нибудь написал роман о такой героине, весь женский мир восстал бы против существования такого персонажа.

Но можем ли мы считать, что имеем дело с искренним признанием?
Tags: Историческое
Subscribe

  • ЧГК и честолюбие

    Зачастую людей в "Что? Где? Когда?" приводит жажда самоутверждения. Это в общем-то само по себе неплохо. Но попав в более-менее приличную команду,…

  • Сленг участников интеллектуальных игр

    Тут обнаружилось, что статью " Сленг участников интеллектуальных игр" вознамылились с Википедии удалять. А поскольку с них станется, а статью…

  • Конец игрового года

    Всё, ещё один сезон Тель-Авивской лиги кончился. Серебро. Повторяющееся кино: Кубок Хайфы - значит год начался. Игры лиги - Чемпионат Израиля -…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments